Пт, 24 Мая, 2019
Липецк: +17° $ 64.49 71.84

Завещание Николая Островского

29.09.2009

Повесть о времени, стальном и жестоком,
о братве, отважной и честной,
и о юном сердце, сгорающем от любви к людям.

Глава девятнадцатая

1930, апрель, 13,
Москва, Мёртвый переулок, 12
22.16

Слова рождались в нём. Они переполняли его. Теснились в голове, одно за другим, и в своём неугомонном движении рождали фразы – то чеканно чёткие, то чуть расплывчатые, требующие возвращения к ним вновь и вновь, пока не приобретали они ясные и почти видимые очертания.

Он и в самом деле почти видел эти слова, как и своих героев, рождённых юным и светлым воображением, погасить которое было невозможно, немыслимо.

Казалось, жизнь, надругавшаяся над его молодым и сильным телом, изувечившая его, наконец-то устыдилась и, подобно старому скульптору, уставшему от ваяния каменных идолов, приносившего доход, но не радость, дала Островскому – в порыве искупления – необыкновенный, неповторимый шанс...

– Он жил на последнем дыхании, – скажут о нём потом.

Ложь! Он жил в полную силу, страстно и честно, и каждая клетка его израненного тела была готова к борьбе.

Так, как и герой его будущей книги, бес-компромиссно-честный, порой неудобный многим в своём стремлении к правде, преданный идеалам Совести и Справедливости.

Павка...

Павел. Корчагин?..

Пусть будет так.

Откуда, как пришли эта фамилия, это имя?

Оставим гипотезы, гадания, домыслы умудрённым литературоведам, дотошным историкам. На перекрёстках войн и революций был где-то рядом с Островским этот неугомонный парень.

Всё-таки был? Такой же, как Серёжа Ковальчук, спутник его бурного шепетовского детства, как Петрусь, как Митяй...

Живший в полную силу, несгибаемый, как сталь.

– Вот, нашёл... – Островский открыл глаза. Сырость весеннего утра, вечные сквозняки, предательски струящиеся от окна, вернули его в тёмный и пугающий мир.

Ничего не изменилось. Тусклая мгла перед глазами не иссякла, не ушла, не рассеялась.

Светилось окно, слабо выделяясь серым тоскливым прямоугольником, похожим на стоящую крышку гроба, неясной тенью раскачивался за стеклом молодой клён, дотянувшийся своей кроной до второго этажа...

Нестерпимо, вызывающе вкусно тянуло с общей кухни. Чарующий, зовущий аромат жареной картошки растекался по коридору, издевательски проникал в комнату Николая. Он теперь ненавидел этот запах.

Жидкий супчик, протёртая кашица, несладкий чай были его уделом. Всё нарезалось тонкими ломтиками. Всё подчинялось строгой диете. Ничего острого, лишнего.

Накормив мужа, Рая уходила на работу – на консервную фабрику. Запирала за собою дверь: никто не должен был беспокоить Николая. Руки его, которые теперь едва двигались, Островскому заменяла тонкая палочка, к концу которой Рая прикрепила марлю. Только к ней он прикасался, когда не было жены.

Радости жизни проходили мимо. Но что-то неясное, необычайно важное продолжало рождаться в Островском.

– Да, герой этот, порывистый, смелый, будет несгибаем, как сталь... Сталь! Пусть это чеканное слово будет в названии книги! Записать бы, не забыть...

Он зря сомневался в своей памяти.

Болезни не тронули её. Всё, что когда-то услышал, что прочёл сам, неистово, запоем, что прочли ему Рая и хлопцы на Шоссейной, отложилось, кажется, навечно в его голове...

Что ж, с таким «багажом» не грех и самому писать, есть что отдать людям... Он, верно, почти слепой и совсем недвижный, уже был готов к самому важному делу своей жизни.

Но глаза... Подвели же вы меня, очи бесценные, очи карие... И профессору Авербаху, светилу из светил, не удалось вернуть ему полноценное зрение.

Ни к чему было мучить себя, соглашаясь на операции. Ну, а вдруг?

Ничего не вышло. Может быть только хуже.

И с позвоночником – буза полная. Зря колдовали хирурги.

Полное окостенение завершило разгром изувеченного; ноги, согнутые в коленях, больше не сгибались...

– Где-то здесь, справа, на кровати листы бумаги... Я просил Раису оставить. Вот, слева, на стуле, в подстаканнике – карандаши, Рая их наточила. Картонная папка. Положу бумагу на картон, его – на колени.

Островский взял карандаш.

Появилась на бумаге первая строчка:

КАК ЗАКАЛЯЛАСЬ СТАЛЬ.

Он прикрыл глаза и, вздохнув, стараясь унять дрожь руки, чтобы следующие строчки не съехали вниз, написал самую первую фразу.

«– Кто из вас перед праздником приходил ко мне домой отвечать урок – встаньте!»

Черноглазый мальчик, в синих штанах, с заплатками на коленях, в серой рубашке, живой, задиристый, встал в это мгновение не перед обрюзглым батюшкой, встал сейчас перед ним.

1987, июль, 3, пятница,
Москва, Безбожный переулок, 16,
17.06

– Вечером, как-то в апреле, когда я вернулась с работы, – рассказывала Раиса Порфирьевна, – Николай встретил меня необычно. «Кончай, Раюша, с домашними делами!» – попросил он.

Дел по дому, как всегда, было невпроворот... «Нет, нет, всё – потом... – настаивал Николай. – Перепиши несколько страниц, написанных мной...»

«Опять письмо кому-то из друзей?» – подумала я.

– Коля, да это не к спеху...

Но Островский не отступал.

– Это не письмо. Прошу, не расспрашивай, о чём будешь переписывать, не удивляйся, пожалуйста... Просьба к тебе: пиши как можно быстрее...

Я и не удивлялась. Села тотчас к столу. Ни о чём не расспрашивала, как он просил...

На другой день прочла то, что переписала. Честно говоря, не поняла тогда, что это будет... Осознала лишь одно: похоже, в этих записях – весь смысл жизни Николая...

Вечерами, когда Раиса возвращалась с работы, она переписывала то, что написал Островский. Бумаги в доме не было, приходилось писать на второй стороне каких-то машинописных листков, принесённых Раей с консервной фабрики...

Листы Николая съезжали с колен, строчки нередко сливались, и всё более неразборчивым становился текст. Надо было что-то придумать...

Как-то Островский предложил Раисе:

– А что если взять картонную папку и полосы в ней прорезать? По размеру строки. Ты понимаешь, Рая, что выйдет? Положим туда, в папку, бумагу, и строчки мои будут прямыми, разборчивыми...

Теперь он смог работать сам. Лучше всего писалось ночью. Тишина, покой, домочадцы спят. А их понаехало немало: матушка, Любовь Ивановна, мать Раисы, Катя, сестра Николая с маленькой дочерью, маленький Толик, сын Лели...

Исписав страницу, Островский пронумеровывал её и сбрасывал на пол. По утрам пол этой небольшой и длинной комнаты, похожей на коридор, становился белым – от исписанных листов.

– Но потом у Николая стала болеть рука, – сказала Раиса Порфирьевна. – Отказала вообще. Он мог теперь лишь диктовать...

Островский думал о дальнейшем. Он теперь будет куда умнее. Напишет ещё несколько глав – и отдаст напечатать на машинке. Сколько там можно копий сделать?

– Одну главу попрошу отпечатать Петю, – размышлял Николай. – В Харькове, у Петра в конторе, столько дивчин-машинисток, другую – Митяю в Новороссийск, может, и подправит что, разрешу ему... Леле отошлю – сестра Раи уже освоила машинопись... Шурочке Жигиревой в Ленинград, та уж точно развернётся!..

Зрение до конца пока ещё не оставило его. С трудом удавалось ему увидеть лицо, наклонившееся совсем низко, понять, что за рисунок на блузке Раисы, и прочесть письмо через толстую лупу, поднесённую к самим глазам. Писать же и видеть написанное вовсе не мог...

Вот уже и шесть глав готово...

После поездки в Сочи – вновь Москва. И теперь его добровольная помощница – юная соседка Галя Алексеева. Семья её издавна жила в полуподвале этого бывшего барского особняка, а потом получили квартиру рядом с Островскими.

– Я заставала Николая тщательно закутанным в тёплый платок, – вспоминала позднее Алексеева. – Внимательно вглядывалась в его лицо. По вечерам в его комнате стоял полумрак. И после полной потери зрения у Островского в глазах продолжалось воспаление. Сильную резь и боль он ощущал и при дневном свете. А при электрическом – ещё больше...

Тревожное ожидание 

Глава двадцатая

Никого не дождаться, надо записать сейчас же...

Островский потянулся к стулу, стоявшему слева.

– Кажется, Галчонок оставила на нём бумагу. Вот, нащупал. Где карандаш? Обязательно нужен карандаш! Да что же это такое? Ой, глаза мои, глаза!.. Где карандаш? Ну, где же? Есть, вот...

Он вспомнит старое, как писал самые первые строки романа... Напишет на ощупь... Потом с Раей разберут...

– Серёжа Брузжак. Конец девятой главы. Так... Наточен ли карандаш? Пишем:

«Павел не знал, что видит друга в последний раз. Не знал и Сергей, стоя на крыше вагона, подставляя под напор осеннего ветра грудь, что движется навстречу смерти...»

Тревожная, полная печали музыка звучала сейчас в наушниках и, кажется, вела за собой карандаш, шуршащий, пишущий на ощупь.

«Издалека примчалась слепая пуля.

Вздрогнул от удара. Шагнул навстречу жгучей боли, разорвавшей грудь, покачнулся, не закричал, обнял воздух, горячо прижал к груди руки...»

Островский остановился. Боль росла, рождалась в его груди, будто и он, красноармеец, шагал рядом с погибающим другом...

Нет, надо продолжать. Скорее за карандаш...

«...И, наклонившись, будто готовился к прыжку, ударился оземь очугуневшим телом, и в степную безгрань устремились недвижно голубые глаза его...»

Николай отбросил карандаш. Боль в сердце не утихала.

Спазмом стянуло горло.

Он будто вновь потерял друга.

1931, декабрь, 9, среда,
Москва,
Мёртвый переулок, 12,
22.10

Вечером Николай диктовал Раисе письмо в Ленинград. Его знакомая по Сочи Александра Жигирева взяла на себя очень важное: показать ленинградским издателям рукопись романа Островского. Дело продвигалось медленно; как и в Москве и Харькове, маститые специалисты не торопились прочитать труд неизвестного автора.

– Пиши, Раюша... – говорил Николай. – Шурочка, ты неплохо отзываешься о романе... Напиши и о Корчагине. Как, сумел ли я хоть отчасти правдиво написать о юном рабочем комсомольце? И, не стесняясь, рассказывай, как меня кроют за книгу... Островский замолчал, повернул голову к окну.

– Рая, девочка, посмотри... – вдруг начал Островский.

Но та уже упредила его:

– Да, чувствую, Коля, опять откуда-то сквозняком потянуло...

– Не капризничаю я, Раюша... Просто, поверь, не хочется Богу душу свою отдать из-за какого-то треклятого сквозняка...

1987, ноябрь, 9, понедельник,
Москва, Безбожный переулок, 16,
18.24

– Он не зря переживал... Будто предчувствовал, – вспоминает Раиса Порфирьевна. – Недоглядели мы... В конце зимы Николай схватил воспаление лёгких. Тяжелейшее! Под угрозой была его жизнь! Лежал две недели, с белым, как смерть, лицом, я и Ольга Осиповна не отходили от его постели...

Островская тяжело вздохнула.

– Помогли Феденёв и Финкельштейн, достали редкие лекарства... Сделали всё, что можно...

Николай потом мне говорил:

– Я слышал, как вы сидели около меня, как переговаривались шёпотом, но думал я не о болезни, поверь. Обидно было умереть, не закончив работы... Все силы ведь в неё вкладывал... И жаль было Павку Корчагина...

Она вновь помолчала.

Картины прошлого проходили перед глазами Раисы Порфирьевны, и не было им конца…

Дни болезни. День необыкновенный: приход из «Молодой гвардии» редактора Марка Колосова. Подписание договора на издание книги. 200 рублей первого гонорара за неё. 200! Это равно полугодовой пенсии Островского!

Счастливое лицо Николая.

Он подозвал тогда Ольгу Осиповну:

– Смотри, мама, я уже – не иждивенец Родины! Я – работник! Значит, мой труд нужен. Возьми эти деньги, мамуся. И можешь теперь лучше питаться, моя родная!

Время сжималось стальной пружиной.

Мир, огромный, великий, сужался безжалостно, неотвратимо.

До одного дома.

До одной комнаты.

До бархатистой прохлады подушки.

До мягкой, слегка шуршащей, щедро накрахмаленной простыни, иногда чуть сыроватой...

Мир, огромный и великий, жил, не умирал в мёртвых, незрячих глазах Николая...

1932, май, 7, суббота,
Москва, Мёртвый переулок, 12,
07.20

Рая с утра была сильно озабочена:

– Что такое? Всю ночь снилась черепаха... К чему бы это?

– Раюша! – засмеялся Николай. – Что за суеверия?

Ольга Осиповна, только что пришедшая с кухни и услышавшая про сон, заулыбалась:

– К радости, деточки, это – к радости!

Против такого суеверия Николай не возражал. Ему так не хватало радости...

И она, наконец, пришла.

В дверь постучали. На пороге стояли незнакомые парни. Один из них смущённо сказал:

– Здравствуйте, мы из журнала «Молодая гвардия», от Анны Караваевой. Она передаёт вам апрельский номер. Товарищ Островский, в нём ваша «Как закалялась сталь»...

В этой комнате Николай Островский писал книгу «Как закалялась сталь».

В этой комнате Николай Островский писал книгу «Как закалялась сталь».

Личные вещи писателя, их сохранила Раиса Порфирьевна.

Личные вещи писателя, их сохранила Раиса Порфирьевна.

Музей Н. Островского в городе Шепетовка.

Музей Н. Островского в городе Шепетовка.

Могила Н. Островского на Новодевичьем кладбище.

Могила Н. Островского на Новодевичьем кладбище.

В этой комнате Николай Островский писал книгу «Как закалялась сталь». Личные вещи писателя, их сохранила Раиса Порфирьевна. Музей Н. Островского в городе Шепетовка. Могила Н. Островского на Новодевичьем кладбище.
Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных